Общественный проект Россия Антитеррор 
31 октября 2011
глоссарий

Специалистам

РАССКАЗЫ ОБ ОПЕРАЦИЯХ

Жизнь длиной в век

Интервью Павла Аптекаря, взятое у Ильи Григорьевича Старинова, которому 2 августа 2000 г. исполнилось 100 лет. Илья Григорьевич прошел четыре войны, кавалер двух орденов Ленина, пяти орденов красного Знамени.

- С чего начинался отечественный спецназ?

- В конце 1929 года, когда военная доктрина еще предусматривала возможность временного оставления части нашей территории, в Украинском и Белорусском военных округах началась подготовка специальных диверсионных и разведывательных подразделений, предназначенных для действий в неприятельском тылу. Центры их подготовки назывались «школами железнодорожников», «водников» и «лесников». Тогда еще не было соперничества между Разведывательным управлением Красной Армии и ОГПУ. Уже к 1932 году в приграничных округах были созданы по пять-шесть отрядов численностью по 500--600 человек каждый. К сожалению, они не сохранились до начала Великой Отечественной: большинство их участников были репрессированы в 1937-1938 годах, а заранее заложенные базы для них ликвидированы. Поэтому 22 июня 1941 года мы фактически встретили без спецназа.

- Когда вы получили боевое крещение как командир формирования специального назначения?

- Это произошло в Испании, куда я отправился добровольцем в ноябре 1936 года. Сначала был создан отряд для разведки и диверсий в глубоком тылу противника, впоследствии он стал батальоном, а затем бригадой и даже 14-м специальным корпусом. Бойцы и командиры корпуса совершили сотни выходов в тыл противника, уничтожили тысячи солдат и офицеров противника, а сами потеряли убитыми всего 15 человек. Самой известной операцией был взрыв в июле 1937 года поезда со штабом итальянской авиадивизии, в результате чего деятельность итальянских летчиков была парализована на несколько дней.

- Илья Григорьевич, не обидно ли Вам, что прослужив в армии 36 лет, проведя десятки операций, вошедших в учебные пособия по подготовке разведывательных и диверсионных групп, Вы так и остались полковником и не получили звания Героя Советского Союза?

- Я рад, что остался жив, хотя не раз мог погибнуть и от пуль противника, и от рук своих. Можно сказать, что я спасся от первой волны репрессий, в ходе которой погибли многие мои сослуживцы. По возвращении в Москву в ноябре 1937 года меня принял начальник Разведывательного управления Красной армии Сергей Гендин. Он поздравил меня с возвращением и получением ордена Ленина и Красной Звезды и представил меня наркому обороны СССР маршалу Ворошилову. Тот выразил свое восхищение моими делами: взрывом поезда со штабом итальянской авиационной дивизии, подрывом эшелона в туннеле, и дал указание Гендину о представлении меня к более высокой награде. Гендин представил меня к званию Героя Советского Союза, но был вскоре арестован, в результате я остался в гостинице «Балчуг» и каждую ночь спал в теплом белье. Днем ходил в разведупр и писал отчет о том, как диверсионная группа Доминго Унгрия превратились в 14-й партизанский корпус. Потом меня перестали туда пускать.

В начале февраля 1938 года меня пригласили на Лубянку и предложили написать все о своей работе с Якиром и Берзиным. Я вышел оттуда ошеломленный. Что делать? Решил попытаться попасть на прием к Ворошилову, ибо только он мог спасти меня. Мне повезло, что сын Цюрупы с которым я возвращался на одном пароходе из Испании, дал мне прямой телефон Климента Ефремовича. Я ему рассказал о допросе на Лубянке и просил меня принять. Встреча состоялась, и Ворошилов попросил соединить его с Ежовым.

Здравствуйте, Николай Иванович. У меня сидит прибывший недавно из Испании Старинов, его допрашивали о выполнении заданий Якира и Берзина по подготовке банд и закладке для них оружия.

Пауза. В трубке слышится неестественно тонкий голосок. Снова говорит Ворошилов. — Конечно, он выполнял задание врагов народа, но он был маленьким человеком, мог и не знать сути дела.

Опять пауза. И ее нарушил маршал.— Но он отличился в Испании и в значительной мере искупил свою вину. Оставьте его в покое. Сами примем соответствующие меры.

После этого последовал приказ о присвоении мне звания полковника и назначении начальником Центрального научно-исследовательского железнодорожного полигона около станции Гороховец Горьковской области. По штату на этой должности полагалось быть генералу.

Перед отъездом к новому месту я лечился в Кисловодске. Перед отъездом я доверил свои вещи старинному знакомому Евсевию Карловичу Афонько, с которым еще в 1926—1930 годах готовили к минному заграждению приграничные участки Украины. Сейчас он работал на Метрострое. Я оставил у него радиоприемник, пишущую машинку и другие вещи, купленные в Париже. Вернувшись с курорта, я узнал, что Афонько репрессирован, но мои вещи уцелели.

На полигоне мне не повезло. В конце ноября 1938 года были разморожены несколько моторов машин и кранов по оплошности моих подчиненных. Мне грозило обычное в те годы обвинение во вредительстве. Но нам с комиссаром Денисовым удалось найти человека, который все исправил, и угроза миновала.

Осенью 1939-го меня стали обвинять в том, что я дал положительную оценку изобретению арестованного Баркаря, проходящему испытания у нас на полигоне. К счастью, в ноябре меня вызвали в Москву, откуда я выбыл в Ленинград в качестве начальника оперативно-инженерной группы по разминированию железных дорог на Карельском перешейке, по мере освобождения их войсками Красной Армией.

В ноябре1941-го, меня обещал расстрелять начальник Политуправления Мехлис за то, что попытался возразить ему, когда он приказал поджигать леса вокруг Москвы.

- Какой запомнилась Вам советско-финляндская война?

- Во время войны с Финляндией в январе 1940 года я был тяжело ранен в правую руку. За финскую компанию меня наградили вторым орденом Красного Знамени. При выписке из госпиталя мне выписали справку о негодности к военной службе со снятием с учета, но я эту справку никому не показывал вплоть до 1992 года. С перевязанной рукой я вернулся на полигон. Рука нуждалась в дальнейшем лечении, так как кости срослись, а перебитые нервы вызвали паралич. Помог начальник инженерных войск Красной Армии генерал А. Ф. Хренов, который пригласил меня на службу начальником отдела минирования и заграждений. Это дало мне возможность продолжить лечение руки — сшить разорванные нервы и снять ее с повязки, но полностью восстановить руку не удалось. Если же говорить о войне в целом, то могу сказать, что мы нажили себе дополнительного и очень умелого противника в Великой Отечественной.

- Расскажите, каким было для Вас 22 июня 1941 года?

- Великая Отечественная застала меня в командировке на учениях войск западного военного округа, которые должны были начаться 22 июня под Брестом, но, к счастью, я доехал только до Кобрина.

24 июня я вернулся в Москву, а 26-го был назначен начальником инженерной группы ставки Главнокомандующего на Западном фронте, в распоряжении которой находились 3 саперных батальона и небольшое количество минно-взрывных средств. Перед отъездом нас принял Нарком обороны маршал Тимошенко. От его имени мы получили широкие полномочия по разрушению объектов перед наступающим противником. Начальник оперативного управления Генерального штаба генерал-майор Г.К. Маландин предупредил, что мы прикрываем московское стратегическое направление и если не будут взорваны важные мосты при отходе наших войск или будут взорваны раньше отхода войск, то нас расстреляют. Затем нам вручили мандат, подписанный Наркомом обороны.

- А советский спецназ в годы Великой Отечественной фактически создавался заново?

- Да, в июле 1941 года в составе НКВД была создана отдельная мотострелковая бригада особого назначения (ОМСБОН). Тогда же была организована школа особого назначения при штабе Западного фронта. В ноябре 1941 года меня откомандировали на Южный фронт, где с помощью приехавших из Испании бойцов 14-го корпуса я организовал специальный батальон. Мы неоднократно устраивали диверсии в тылу врага в районе Таганрога и в других местах на побережье Азовского моря, которое переходили по льду. На Калининском фронте в июне 1942 года по моей инициативе была создана 5-я отдельная инженерная бригада, которой я командовал в течение двух месяцев. За это время группам бригады удалось пустить под откос несколько десятков поездов противника, причем не только подрывом, но и огнем из противотанковых ружей. Благодаря хорошей физической подготовке бойцы и командиры уходили от преследования и лишь трижды вынуждены были принимать бой, однако и в этих случаях потери наших минеров были минимальными. К сожалению, меня отозвали в распоряжение Центрального штаба партизанского движения, где я занимал должность заместителя Главкома по диверсиям. Немного позже, в августе 1942 года на каждом фронте появился отдельный гвардейский батальон минеров. Более успешным действиям войск специального назначения в годы Великой Отечественной препятствовала их разобщенность: свои спецназы были у Наркомата Внутренних Дел, Главного разведывательного управления, отдельных фронтов и флотов.

- Часто ли Вам приходилось рисковать жизнью?

- Судите сами. Вскоре после получения приказа мы выехали в сторону фронта. За Вязьмой возле моста через Днепр я предъявил свой мандат начальнику охраны моста и объявил, что его следует подготовить к разрушению. Не успел я это договорить, как мы были окружены и обезоружены. Начальник охраны презрительно бросил:

— Плохо ваши хозяева работают! Не знают даже, кому охрана мостов подчинена. Теперь тебе крышка, гад фашистский.

Оказалось, что начальник прав! Охрана мостов была в ведении наркомата внутренних дел, а наши мандаты подписаны наркомом обороны. Нас доставили в районный отдел НКВД, много времени ушло на выяснение, и управление нашими батальонами было потеряно. Очень важные мосты через реку Березина у станции Борисов достались противнику целыми.

Дальше группа действовала более успешно.

В середине сентября я получил приказ срочно возвратиться в Москву. Я несколько дней принимал участие в формировании новых частей, выезжал на оборонительные рубежи вокруг столицы, даже облетал их, выясняя, где и как усилить заграждения.

В конце сентября я был назначен начальником специальной группы для оборудования Харьковского района массированными минно-взрывными заграждениями. В ставке Верховного Главнокомандующего меня с начальником ГВИУ генералом Л. З. Котляром глубокой ночью принял начальник Генерального штаба маршал Б. М. Шапошников. Обрисовав обстановку, сложившуюся на Юго-Западном фронте, он сказал: разрушать и минировать в районе Харькова придется на большой площади, а действовать придется быстро.

29 сентября я выехал в Харьков вместе с небольшой группой специалистов. Задача была выполнена, несмотря на все трудности, а 24 октября враг занял Харьков.

10 ноября нашей группе пришлось испить чашу горечи: разведка доставила в штаб Юго-Западного фронта копию приказа немецкого командования от 8 ноября 1941 года. В приказе сообщалось, что при наступлении «доблестных войск фюрера» в Харькове обнаружены в большом количестве русские мины, среди них — мины замедленного действия с часовыми замыкателями и электрохимическими взрывателями. Неумелая установка и маскировка мин позволили опытным саперам рейха быстро их обнаружить и обезвредить.»

Копию этого приказа в переводе на русский язык мне доставили с сопроводительной запиской, написанной незнакомым, но энергичным почерком: «Это легкообнаруживаемые и обезвреживаемые мины устанавливались под руководством полковника И. Г. Старинова».

Не успел я дать объяснение Военному Совету фронта, в котором я доказывал, что приказ фашистского командования — фальшивка, как пришло новое известие: немецкие саперы извлекли из полуподвала дома № 7 на ул. Дзержинского в Харькове особенно сложную мину и теперь там расположился начальник гарнизона генерал-лейтенант Георг фон Браун.

Меня вызвал начальник инженерных войск Юго-Западного фронта Георгий Невский и спросил мое мнение о хвастливом объявлении. Я ответил, что немцы наверняка извлекли «блесну», которую мы поставили для того, чтобы отвлечь внимание вражеских саперов. 13 ноября мы получили приказ привести в действие радиоуправляемые мины в Харькове. В ночь на 14 ноября он был исполнен. Произведенная в тот же день аэрофотосъемка и осмотр города после его освобождения в августе 1943 года показал, что все заложенные нами устройства сработали.

- Как складывались у Вас отношения с начальниками?

- В годы войны я имел массу неприятностей из-за плохих отношений с П. К. Пономаренко. Особенно осложнились они и стали опасными для меня после резко отрицательного моего отношения к «рельсовой войне», которую одобрил Сталин.

Вот как это было.В начале июля 1941 года в штабе Западного фронта я встретился с Ворошиловым, который поинтересовался, готовлю ли я партизан, и обещал вызвать и подключить меня к этому делу.

Вызова от Ворошилова не было и я пошел к находившемуся в штабе фронта представителю Ставки Л. З. Мехлису. Он принял меня и выслушал мои предложения по вопросам партизанской войны. Я объяснил, какое важное, непрерывно возрастающее значение имеет минирование железных дорог в тылу немецких войск, что диверсии на коммуникациях врага потребуют значительно меньше сил и средств, чем тратится на их бомбардировку. Мехлис ничего не предпринял. Тогда я обратился к члену Военного Совета фронта Пономаренко и показал ему сделанные мною в полевых условиях образцы противопоездных мин.

Пономаренко попросил меня немедленно представить записку на имя наркома обороны и проект приказа об организации оперативного учебного центра Западного фронта.

На следующий день они были подписаны маршалом Тимошенко, который, оставаясь наркомом обороны, принял командование Западным фронтом. Так 13 июля был создан Оперативно-учебный центр Западного фронта, начальником которого назначили меня.

Когда летом 1943 года возникла идея «рельсовой войны», мне удалось доказать вредность разработанного ЦШПД плана для Красной Армии начальнику Украинского штаба партизанского движения генералу Т. А. Строкачу и первому секретарю ЦК Компартии Украины Н. С. Хрущеву. Я привел им следующие доводы:

1. У нас не хватает взрывчатых веществ для крушения поездов.

2. На контролируемой противником территории СССР свыше 10 млн рельсов, и он снимает их с ненужных ему участков и увозит в Германию на переплавку, в то же время немцы испытывают острый недостаток паровозов и вынуждены их производить за счет сокращения выпуска танков.

3. Установка приказа, рекомендующая уничтожать рельсы не только на магистралях, но и на запасных путях, полезна не Красной Армии, а противнику, особенно, когда он отступает, так как при отходе противник будет уничтожать рельсы на магистралях, а остальные пути будут подорваны партизанами, и наступающим частям Красной Армии нечем будет восстанавливать разрушенные противником дороги.

4. Эффективность взрывчатых веществ, которых партизанам недостает для крушения поездов, в десятки раз выше, чем при подрыве рельсов, так как в первом случае наносимый противнику урон в сотни раз больше.

Хрущев выслушал мою оценку «рельсовой войны» и весьма опечалился: «Да, согласен». Но вся беда в том, что план «рельсовой войны» лично одобрил Сталин.

Для этой цели украинским партизанам было доставлено всего 2 тонны взрывчатых веществ, хотя для выполнения плана по взрыву 88 тысяч рельсов нам надо было 32 тонны.

Оказалось, что массовый подрыв рельсов вызвал прекращение движения поездов на многих магистралях только в первые 5—6 дней, затем их охрана была усилена и партизаны для выполнения плана стали подрывать не нужные противнику участки. Для восстановления движения немцы стали применять сварку подорванных рельсов. Применяли для стыковки специальные накладки на разрыв длиной в 80 см.

Специально изготовленные для этой операции 100-граммовые толовые шашки, хорошо показавшие себя на испытаниях, во многих случаях при взрыве оставляли на рельсах только пробоину или пятно. Партизанам стало ясно, что «рельсовая война» менее эффективна, чем крушения поездов, и они резко снизили количество подрываемых рельсов и увеличили количество подрываемых поездов и в дальнейшем уже подрывали около 800 поездов в месяц.

Мое отрицательное отношение к «рельсовой войне» сделало Пономаренко моим недоброжелателем, больше того, его неприязнь стала опасной после того, как он настроил против меня начальника главного управления кадров генерала Ф. И. Голикова. А ведь до начала «рельсовой войны» Пономаренко всячески старался приблизить меня к себе, вплоть до того, что взял к себе в помощники по диверсиям и одновременно назначил начальником технического отдела ЦШПД, сохранив при этом за мной должность начальника высшей оперативной школы особого назначения (генеральская должность).

В результате чехарды со штабами партизанского движения я в мае 1943 года стал заместителем по диверсиям начальника Украинского ШПД.

В начале мая 43-го я встретился в Москве с Пономаренко. Он хотел, чтобы я принял участие в разработке операции «рельсовая война». Мои возражения он не стал выслушивать, и мы расстались холодно. Больше я с ним не встречался. В отместку в своей книге о партизанской борьбе он не написал обо мне ни слова.

Во время войны тучи сгущались надо мной еще дважды. В 1943 году взорвался самолет с минами моей конструкции, летевший к партизанам. Взорвался в воздухе. Некоторые уже стали подозревать меня в диверсии. Мне повезло, что расследование было проведено объективно и установило, что взрыв произошел из-за негерметичности дополнительных бензиновых баков.

Потом из учебного центра исчезли и были задержаны на советско-иранской границе трое испанцев из числа тех, кто участвовал в рейдах в тыл противника по льду Азовского моря зимой 1941/1942 годов. Они хотели попасть на Родину и продолжить там борьбу с фашизмом, однако были схвачены НКВД. Надо мной и всеми испанцами также нависла опасность, но мне удалось договориться с начальником 4-го управления НКВД Павлом Судоплатовым о том, что он примет испанцев в подчиненную его управлению бригаду особого назначению – знаменитую ОМСБОН, где они и сражались до конца войны.

В 1964 году к изданию была подготовлена моя книга воспоминаний «Мины ждут своего часа», но после падения Хрущева из нее было изъято целых 8 печатных листов. В 1965 году Воениздат расторгнул со мной договор об издании второй книги. В том же году журнал «Подъем» перестал печатать эту книгу и я почувствовал, что пришедшие к власти руководители не допустят правды о вкладе Хрущева в войну в тылу врага и моего отношения к «рельсовой войне». Я оказался в опале. Этому способствовало и то, что в сентябре — ноябре 1944 года я в должности начальника военной миссии СССР при Главнокомандующем народно-освободительной армии Югославии дружно работал с Тито.

Все это привело к тому, что я не смог защитить докторскую диссертацию и только в 1988 году в свет вышла моя вторая книга воспоминаний «Пройди незримым».

Все вышесказанное и привело к тому, что я так и остался полковником, и вот уже 62 года с честью ношу это звание.

- Как Вам удалось дожить до ста лет? У Вас семья долгожителей?

- Мне уже пошел сотый год. Я еще могу понемногу гулять по квартире, а на память свою я пока не жалуюсь, вот плохо только, что зрение слабое.

Я был первым ребенком в семье и когда я родился, матери было немного меньше двадцати, а отцу — немного больше двадцати. Однако мои родители не стали долгожителями. Мать умерла 38-ти, отец — 54 лет. Не были долгожителями и их родители. Я их и не знаю. Детство мое было трудным. Семья была из 8 человек, жили все в одной комнате, спали на двухъярусных нарах. Летом бегали босиком, вещи донашивали друг за другом. С 8 лет я уже зарабатывал, собирая грибы и ягоды и вместе с матерью продавая их на базаре. С 12 лет я уже работал сторожем на торфяной машине, поддерживая в ней огонь. Учился я тогда в начальной школе в Завидове, куда ездил поездом, вставая в 5 часов утра.

Теперь, анализируя всю свою жизнь, я могу сказать, как я дожил до сотого года.

Я очень рано начинал купаться в пруду и купался до поздней осени, а зимой по утрам обтирался мокрым полотенцем. В холодной воде ловил рыбу неводом. Рано стал заниматься спортом, кататься на коньках и ходить на лыжах. Когда мне было 9 лет, отец сжег кисет и перестал курить, пьяным я его никогда не видел и в доме у нас водки не было.

До первого ранения в 1919 году я у врача никогда не был. Ранение было легким, но из-за несвоевременного оказания первой помощи встал вопрос об удалении правой ноги до колена. Но, к счастью, меня вылечили и ногу сохранили.

В 1924 году я был в санатории в Ессентуках — лечил желудок. Через год я его вылечил, соответствующим питанием, выполняя указания врачей.

В 1927 году при выполнении работ по спасению моста во время ледохода я оказался в ледяной воде и, находясь в мокрой одежде, сильно простудился. После этого я заболел ревматизмом и оказался в госпитале. Были поражены все суставы и сердце. Пролежал 7 месяцев, а выписавшись из госпиталя, едва дошел до извозчика. Приехав в полк, вступил в исполнение своих обязанностей командира роты, с трудом доходя до казармы. Тогда доктор медицинских наук Губерлис, когда у меня сердце было предельно расширено от ревмокардита, сказал мне, чтобы я не отчаивался, что при должном лечении и поведении могу прожить более 50 лет. И прожил.

В госпитале я выпил огромное количество лекарств, особенно салициловой кислоты и благодаря этому, а также хорошему питанию, я вылечился, но порок сердца остался. По состоянию здоровья я подлежал увольнению, но командование полка оставило меня на службе.

В 1936—37 годах участвовал в партизанской войне в Испании в качестве советника, готовя диверсантов и не раз ходя с ними в тыл противника. За это время я ни разу ничем не болел. И сердце меня не подвело. Курить я никогда и не начинал, а водку, один раз попробовав, не пил уже никогда. Вина в Испании было очень много и бесплатно, но я его тоже не пил, а предпочитал соки. Пиво попробовал один раз.

В 1937 году после возвращения из Испании я много переживал, оставшись в течение трех месяцев без работы. Это подорвало мое здоровье. Но когда все наладилось и мне дали путевку в Кисловодск, я поправился.

В 1939 году во время войны с Финляндией я был тяжело ранен в правую руку, получил справку о негодности к военной службе со снятием с учета. Справку никому не показал. Руку лечили: сшили перебитые нервы, кости срослись, но она осталась мало трудоспособной. И опять благодаря друзьям я остался служить в армии.

В годы Великой Отечественной войны ни разу не болел и не был ранен, несмотря на то, что попадал в очень тяжелые ситуации.

После окончания войны я не раз болел: воспалением легких, холециститом, ангиной и гриппом, но благодаря усилиям врачей, медикаментам и моему правильному образу жизни, я полностью выздоравливал. Рациональное питание я всегда считал делом первостепенной важности, никогда ничем не злоупотреблял, предпочитал больше всего молочно-растительную пищу, фрукты и соки. Очень много гулял.

Были в моей жизни моменты, отрицательно действующие на мое состояние здоровья. Это, прежде всего, свержение Н. С. Хрущева в результате заговора сталинистов.

Особенно тяжело мы перенесли перестройку и реформы. Для нас были черными днями в календаре 12 июня 1990 года и сговор в Беловежской пуще в 1991 году, в результате которого за пределами России оказались войска семи военных округов, около 25 миллионов россиян, в том числе мои племянники.

Во время тяжелых переживаний мои друзья всегда меня поддерживали и помогали. Большую помощь оказали мне Игорь Викторович Волошин, Юрий Иванович Дроздов, которые, по сути, сделали меня почетным членом «Вымпела», наградив Краповым беретом.

А еще всю жизнь мне помогали мои жены. С первой, Анной Корниловной, моей бывшей переводчицей, ходившей со мной в тыл противника в Испании, мы счастливо прожили 48 лет. Я тяжело переживал ее смерть, но друзья меня не оставили одного. Судьба подарила мен и другую прекрасную женщину. Татьяна Петровна, артистка балета Большого театра, заслуженный тренер по фигурному катанию, ставшая вдовой в 25 лет (ее муж-летчик погиб в Испании), была нашей соседкой свыше 20 лет. Это была чуткая, нежная женщина. С ней ко мне пришла вторая молодость, и мы чудесно прожили 14 лет. На наше здоровье плохо действовали события последних лет. В результате всех переживаний Татьяна Петровна 1 марта 1999 года скончалась от инсульта, возникшего у нее в новогоднюю ночь при чтении новогоднего поздравления президентом…

- Что Вы чувствуете сейчас?

- Я понимаю, что мне осталось жить совсем немного, но я не боюсь смерти потому, что прожил свою жизнь достойно.

Источник: http://rkka.vif2.ru/

Читайте также

Новости

01 телефон МЧC,     02 телефон МВД ,
(495) 914-22-22 телефон ФСБ
Все телефоны многоканальные и работают круглосуточно
Для того, чтобы узнать адреса и телефоны ближайших к Вам структур по охране порядка, укажите Ваш округ и регион.

Наши проекты

Ссылки на официальные сайты

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru